Home
Доброе время суток! [entries|friends|calendar]
la_natali

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

Из КОЛЛЕКЦИИ [21 Oct 2006|06:59am]

© Наталья Рубанова, "Коллекция нефункциональных мужчин", ЛИМБУС ПРЕСС, 2005. Все права сохранены.


ОДЕЯЛО

 

  … да что с тобой, Катерина, что ты слоняешься из угла в угол, как неприкаянная? снова ищешь пятый, да? ну ведь пятого не бывает, их всего четыре, запомни, четыре, повтори: четыре - это дважды два, два и два, один плюс один плюс один плюс один – это же такая легкая считалочка, помнишь, когда ты была маленькая, так играли, разве забыла, разве это можно забыть? когда маленькая, мир такой огромный, интересный, дома высокие, у мамы красивая прическа и крашенные розовым ногти, и конфеты в буфете, помнишь, а дверца высоко – нет, не достать конфеты, один плюс один плюс один плюс один: ты лежишь в гамаке, смотришь на облако, оно похоже на большого зайца, ушастого, оно смешное, облако, ты разве забыла, Катерина, откуда в тебе такие глаза, они мутные, как отстоенная в бочке вода, ну они же не такие, Катерина, вспомни свои глаза, почему тебе так скучно, скажи, я всё пойму, ну объясни же мне, уже третий час, а ты все не встаешь с кровати, разве у тебя нет сил на это – это же просто – встать с кровати, попробуй, лапочка, один плюс один плюс один плюс один, если складывать числа достаточно долго – получится бесконечность, плюс-минус, такая загогулина симпатичная, ты думаешь, бесконечность не вечна, ты хочешь побыть Каем, складывающим слово из льдинок во дворце Снежной Королевы, но это же только у Андерсена, это только сказка, и даже  Андерсен не сразу оценил свой талант именно к сказкам, ты веришь в сказки, ты же раньше верила, ну расскажи же, расскажи же мне, а может, напишешь, если не хочешь говорить, так нельзя жить, а как можно? а можно как-то по-другому, а зачем, так не надо спрашивать; ну, надо же мне найти смысл, Макс, ты устал, не надо смотреть на меня как на больную, не надо лечить меня, но ты же болеешь, чем я болею, Макс, что это за болезнь, как от нее избавиться? ну давай родим ребенка, ребенка – зачем нам ребенок, я не хочу ходить пузатая, но это же недолго, зато потом, ну что, что потом? Макс, ребенок вырастет, а ты мне опять будешь рассказывать про два плюс два, Макс, я не хочу, нет, ладно, давай поедем на море, но ты же хотел купить сканер, ничего, это ерунда, море гораздо лучше, там вода, песок, воздух, ага, и я – больная, нет, лучше купи сканер, тебе нужно, мне ты нужна, а не сканер, Макс, я не люблю тебя, ты же видишь, прости, ничего не могу с собой сделать, я не люблю, я благодарность должна испытывать, но я и на благодарность не способна уже, я же стерва, Макс, ты же знал и раньше, ты любишь до сих пор его, не знаю, я его любила много лет, но он же бесчувственный, Макс, он деревянный, он страшный человек, Макс, почему я полюбила страшного человека, а тебе с нормальными всегда было скучно, мы не виделись два месяца, я не знал, а я не говорила, не хотела расстраивать, спасибо, мы встретились случайно, в парке, я курила на скамейке, у меня еще в пакете потекла рыба для кошки, и я хотела ее выбросить, а он откуда-то шел, Макс, я вся съёжилась, я сидела, как Бабка-ёжка, Ягая Баба, а он шел, шел прямо на меня, он улыбался, я забыла рыбу на скамейке, что он делал в этом парке, я не знаю, Макс, как ты можешь слушать все это, ладно, говори, и мы куда-то пошли, там было много кого, я почти  их не знала, они пили вино, они все были счастливые, пели  не стремные песни, я не понимала слов, Макс, мне просто было хорошо, мы спрятались в ванной, Макс, это единственная комната, где никто не ходил, мы разговаривали, я сидела на крышке унитаза, а он на полу, мы смотрели друг  в друга, Макс, я не знала, что можно так смотреть друг  в друга, он спрашивал, как я живу, а я не знала, что отвечать, Макс, я, кажется, говорила  о хорошем, а он? а он говорил, что не все хорошо, и будто он чувствует себя виноватым, а ты? а я говорила, что это глупо – чувствовать себя виноватым, если не чувствуешь любви, а он? а он сказал, что не уверен, что не чувствует любви, и что вообще ни в чем не уверен, потому что нельзя быть в чем-то уверенным и…, и – да, конечно, Макс, я не должна говорить так, а как еще я должна говорить, интересно, как можешь, я не могу, я сейчас заору, ори, подожди, еще крик не до конца накопился, подожди, я попозже заору, Макс, он меня целовал, Макс, очень долго это было, а потом кто-то захотел в туалет, и пришлось выходить, и мы ушли из этого дома, где все так хорошо пели  не стремные песни и улыбались, мы опять потащились в парк, а потом он сказал, что есть ключи от гаража, а я не знала, что у него есть гараж, купил недавно, там пахло бензином, тряпками, машинным маслом, Макс, я испачкалась, мы трахались на каких-то тряпках, как голодные звери, мы были все мокрые, Макс, ужасно потные, липкие, самые счастливые, он долго вытирал меня носовым платком, он смотрел на меня, как перед нашей с тобой свадьбой, он спрашивал, как ты поживаешь, а я ничего не могла ответить, я в нем тонула, Макс, неужели я никогда его не разлюблю, это ужасно, он же страшный человек, ему никто не нужен, но он выглядел таким растерянным, словно мальчик, потерявший собаку, любимую собаку, а кроме этой собаки мальчику не с кем поговорить, и вообще – не с кем, он потом принес водку, ты пила с ним водку, разве ты пьешь водку? да, я пью водку, я даже не запивала, я потом разревелась, Макс, он вытирал мне лицо, мне казалось, он сам сейчас заплачет, у него была расстегнута рубашка, и я свернулась калачиком у него на груди, он накрыл меня рубашкой, я помню запах кожи, я помню родинку, Макс, зачем я тебе все это.., ладно, говори, Макс ты святой, я не святой, нет, ты святой, Макс, что мне делать, ты должен меня за это бросить, я не брошу тебя, но почему, я люблю тебя, Катерина, один плюс один плюс один плюс один, получается четыре, Макс, ты должен меня ударить, нет, ударь меня, Макс, я стерва, нет, ну я прошу тебя, ну, еще, ну же, сильней, еще, убей меня, Макс, ты хочешь, чтобы меня посадили, никогда, ты необыкновенный человек, не говори так, у меня щека горит, тебе больно, нет, хотя да, мне больно, мне очень больно, Макс, это трагедия, ну не Шекспир же, да хуже, Макс, Шекспиру  не снилось, вы с ним договорились, он сказал, чтобы я звонила, если что, но я не могу набирать эти цифры, они меня прожигают, жгут на шею накладывают, у меня пальцы немеют, да ты что, Катерина, Макс, прости, я должна была, Макс, ему никто не нужен, кроме его первой неудавшейся любви, она его бросила, он вымещает что-то на женщинах, он ей никак не может простить, он болен, он волк-одиночка, ему хорошо одному, впрочем, я  это понимаю, но только я-то из-за него никому не хочу мстить, особенно тебе, послушай, Макс, я купила ему одеяло, одеяло? да, одеяло, такое черно-красное, очень красивое, я отправила ему посылку, просто так, я не хочу, чтобы он мерз, у него дома такое тонкое одеяло, а зима холодная, батареи дурацкие, я выбирала это одеяло долго, я смотрела на них, в супермаркете, а может еще где-то, даже не помню, где продают одеяла, я никогда не покупала их, и мне запаковали его в целлофан, и я пошла на Главпочтамт, я хотела побыстрее согреть его этим одеялом, знаешь, Макс, он сказал, что я неплохо смотрюсь с мокрыми волосами, как ты думаешь, он поймет про одеяло, думаю, поймет, а ты бы понял, а ты бы мне не купила… Катерина, ты забей на всё, это он так говорил, забей на всё, ну и забей, мне нечем, купи искусственный, да только и осталось, кстати, Макс, а сколько стоит искусственный, дорого, зато всегда стоит, это мило, Макс, мне наплевать, стоит или не стоит у него, ты глупенькая, я умненькая, Макс, почему ты мне не брат, было бы классно, если бы ты был  мне брат, я твой брат, Катерина, правда? конечно, правда, а как же свидетельство о браке? забраковали свидетельство, нет никаких свидетельств, успокойся, Макс, ты может, правда, брат, а почему мы женаты, да не женаты мы вовсе, значит мы родные что ли, да, Катерина, мы родные, брат, как это классно, брат, ему же можно всё рассказать, наконец-то у меня появился брат, Макс, ты не врешь, да мы с тобой разве когда друг другу врали? нет, кажется, не врали, я не хочу мужа, я хочу брата, это получится инцест, как интересно – инцест, да уж, нет, это круто – инцест, это не скучно, ты что, не врубаешься, очень даже врубаюсь, только пока не будем делать инцест, ладно? ладно, а что делать будем? а будем картошку жарить, брат, хочешь картошку жареную, хочу, но не уверен, а ты будь уверен, ты всегда во всем будь уверен, если ты не уверен – ничего не выйдет, это он так говорил? это он так говорил, расскажи мне про него, тебе не станет больно? вот глупости, конечно, не станет, я же брат, блин, ты самый классный на свете брат, Макс, скажи, зачем ты женился? я любил одну девушку, она работала в больнице, она ходила в белом халате, у всех были сероватые, а у нее белоснежный, а волосы, Макс, какие у нее были волосы? длинные, Катерина, длинные волосы, совершенно пепельные, блестящие, правда? а глаза? а глаза синие, как у Мальвины, а дальше? она врач, она меня лечила, у нее тонкие щиколотки, знаешь, Катерина, когда у женщины тонкие щиколотки…, знаю, а еще – когда узкие запястья, да, когда запястья.., а что потом? а потом мы читали в дежурке историю болезни, почему ты помнишь? потому что попал, попал? как интересно, да, и оказалось, что она тоже попала, помнишь? конечно, помню, у тебя были такие глаза, брат, да, у меня тогда были глаза, ну, и как угораздило? а так и угораздило, она сумасшедшая была, эта Катерина, живая, с искорками, что такое с искорками? не знаю, забыл, я тоже забыла, ну а потом? а потом – не помню, потом она халат сняла, а куда повесила? она не вешала, она кинула, как это – кинула? а она забила на всё, не может быть, может, Катерина, может, и как она теперь живет? а бог знает, как она теперь живет, замуж вышла, но любит другого, Макс, почему другого, а как же ты? а я так – сам по себе, свой собственный, Макс, так же жутко, да, так жутко, Катерина, но мы же родные, да, мы родные, мы же все понимаем, да мы все понимаем, что мы понимаем, Макс, что мы понимаем? что фигня все это, да, фигня все это, моя сестра похожа на Катерину, меня и вправду зовут Катерина, я тоже врач, ты хуже – ты патологоанатом, почему патологоанатом? потому что расчленяешь, и еще берешь работу на дом, брат, ну кого я расчленяю? себя, на куски, на куски? на куски, я страдаю, брат, если б ты знал, как я страдаю, я знаю, Катерина, да я все про тебя знаю, всё-всё? всё-всё, и тебе не противно? нет, мне не противно, ты обманываешь, тебе должно быть противно, я забыл это состояние, ты счастливый, да, я счастливый, научи меня, как быть счастливой? будь собой, и всё? и всё, но, если я буду собой, Макс, знаешь, что я сделаю? что? я ему позвоню, звонить? звони, сейчас? а почему нет? я помню наизусть, алло, как твои дела, почему надо спрашивать про дела, а нет никаких дел, ты что, сильно занят? я занят не сильно, а когда мы увидимся, я не знаю, у меня много работы, какой интересно? да это вовсе не интересно, Катьк, ты мне перезвони, я сейчас не могу разговаривать, извини? ради бога, извиняю, главное, чтоб ты хорошо учился, не понял? да это я так, будь здоров, спасибо, пока, Макс, я дура, почему, вовсе нет, просто это не твой мужчина, а чей это мужчина? а сам по себе, свой собственный, так бывает? так бывает, Макс, как жить дальше? живи – и всё, но ради чего? а ради чего-то разве нужно жить? люди об этом почти не задумываются, как жаль, что не задумываются, я хочу задуматься, Макс,… твою мать, ты мне брат или не брат? слушай, Брут, я никогда в жизни ни за кем не бегала – веришь? не очень, но продолжай, Брут, ну ты поверь, ладно, верю, так я ни за кем не бегала, почему? ломало, Брут, кроссовки эти все, нет, я любила на шпильках, тебе шло, да, мне шло, Брут, это единственный мужчина, который ничего не хотел, может, из-за этого? может, из-за этого; я в таком случае, его не хочу тоже, почему? да так, объясни, а зачем мне хотеть того, кто меня не хочет? резонно, брат, у него карие, брат, понимаешь, что такое карие? не очень, а я понимаю, брат, у него волнистые, и смуглая, брат, я дохла, брат, я чудом не сдохла, брат, но он где-то, а у меня есть брат, понимаешь? не очень, а я понимаю, Макс, я только ничего сделать с этим не могу – он вот сидит, “работает”, что это за “работа”, интересно, хотя, Макс, нет, знаешь, не интересно – это скучно, что скучно, Катерина? а то и скучно – он уже несколько лет “не может” – не в смысле “не может”, а в смысле “занят” он уже несколько лет, и голос этот в трубке слышать мне не в кайф, Макс, а встречаемся мы по иронии судьбы, только в кино всё хорошо кончается, Макс, я не хочу его больше, Макс, я просто не могу его хотеть больше, это же чудовище, чудовище, талантливое  чудовище, у него на всех есть время, кроме меня, Макс! он дурак, Катерина, раз у него на всех есть время, кроме тебя, он не дурак, Макс, да, он очень умный, Катерина, он тебя содержит как собаку на сене, как ты позволяешь? а я не позволяю, это непроизвольно, завтра на работу, еще халат гладить, это ерунда, конечно ерунда, особенно сейчас, а что сейчас особенного происходит? да ничего, сестра, ты не кисни, сестра, прорвёмся, думаешь, прорвёмся? а как же иначе, да и зачем он мне, он мне чужой, а ты – не…, а я – не…, а он – чужой, чужак, а мы с тобой почти родственники, только дальние, да, очень дальние, что сделать с картошкой? сначала помыть, слушай, брат, как ты меня терпишь? не знаю, но, кажется, мы с тобой одной крови, ты и я? ты и я, брат, я не знаю, как называть тебя, Макс, мне не нужен никто, мы поедем на море – обязательно, на следующий год, но сначала ты купишь сканер, ведь купишь? да, Катерина, куплю, а потом, когда-нибудь, я буду ходить пузатая, только нескоро, конечно, нескоро, Макс, ты знаешь, Макс, я самая счастливая женщина в мире, правда? правда, смотри, как я счастлива, и…

 

 Тут я даже не знаю, что случилось, может, галлюцинация – я явственно видела, как он спит под моим новым черно-красным одеялом; я пришла к нему в сон, но ненадолго, совсем-совсем на чуть-чуть, а наутро он звонил, но никто не брал трубку, никого не было дома, и он ходил по парку, и искал на скамейке пакет с подтаявшей рыбой, он грустил, он курил каждые пять, он был красив, загадочен, удивителен, одинок, талантлив – он был. Он есть. Есть ли он?

…

Он спит под моим одеялом.

Он спит, он дышит, он жив – чую по ветру, слышу шкурой.

Он пишет мне письма и, не закончив, смывает в унитаз. Он борется с собой, дикий. Макс машет на это рукой: ведь Я сплю, Я дышу, Я для него  жива. Я счастлива – я умею быть счастливой.

…Того же, кто спит под моим одеялом, зовут долго. Он просыпается, закуривает, что-то вспоминает. Наверное, он тоже счастлив. Только у него нет сестры, только у него больше никогда не будет  сестры…   ай эль ю бэ эль ю бэ ю тэ я… один плюс один плюс один плюс один плюс…

 

"Коллекция нефункциональных мужчин" от Натальи Рубановой [21 Oct 2006|06:10am]

http://www.limbuspress.ru/page/book.php?sel_book_id=68&lang

КАТАЛОГ

 
КОЛЛЕКЦИЯ НЕФУНКЦИОНАЛЬНЫХ МУЖЧИН
 

Наталья Рубанова
КОЛЛЕКЦИЯ НЕФУНКЦИОНАЛЬНЫХ МУЖЧИН
2005

Добавить в корзину

Добавить в корзину
Серия «Лимбус-лайт» представляет дебют Натальи Рубановой – сборник рассказов, уже из названия которого понятно, что взаимопонимание полов абсолютно невозможно. Каждый из рассказов Рубановой – история любви, где герой-мужчина оказывается не на высоте. Женщина-автор застает своих героинь в разные моменты любовной лихорадки – они ищут своего единственного, уже нашли, но он не отвечает взаимностью, когда-то искали, но теперь оставили поиски. Все они – великолепные женщины, красивые, сильные и смелые, но – несчастные. Почему? Наталья Рубанова не дает ответа на этот вопрос. Горькие и нежные истории в «Коллекции нефункциональных мужчин» одновременно сентиментальны и убийственно хладнокровны. Не боясь быть обвиненной в немодном сегодня феминизме, Рубанова балансирует между обвинительным приговором мужской половине человечества и точным описанием незаметных трагедий повседневности, того обыкновенного отчаяния, с которым сталкиваются все, сильные и слабые, красивые и не очень.

***

http://exlibris.ng.ru/lit/2006-09-14/6_news.html   "НГ-exlibris"



http://www.newtimes.ru/faces.asp?n=3150   "Новое время"


http://magazines.russ.ru/znamia/2006/10/ma20.html  "Знамя"

 http://www.litera.ru/slova/alhutov/rubanova.html   "Сетевая словесность"

http://www.ozon.ru/context/detail/id/2428002/     OZON.RU

 http://www.ozon.ru/context/detail/id/2428002/

 


 

[21 Oct 2006|05:34am]

@-ЧЬЯ ЖИЗНЬ?
© НАТАЛЬЯ РУБАНОВА. Все права сохранены.

http://ilyadom.russ.ru/dit5garden/dit5skameika/20060125-nr.html

...В общем, Человечество мое, паршивы наши с тобой дела... Но я, знаешь ли, не призываю тебя изменить мир, а только Себя: не проходи, глупое, хоть мимо Года Собаки, будь добро. Помнишь ли Уэльбека, писавшего, что без искусства мир проживет, а без доброты – нет? А Цветаеву с ее «Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач и священник нужнее поэта, потому что они у смертного одра, а не мы»...



Дата публикации:  25 Января 2006

                                                        Наша задача заключается в том, чтобы освободить себя…

расширяя круг нашего сочувствия, чтобы он охватывал все живые существа

и всю природу, ее красоту и великолепие.

Альберт Эйнштейн

 

 

Ибо человека ждет та же судьба, что и животное;

 как это последнее, умирает и он;

и оба они имеют одинаковую жизнь, - человек – не более чем животное.

Соломон

 

 

   5 января с.г., 11.00. Минус шестнадцать  по г-ну Цельсию. Повсеместное постновогоднее отупение. Кутающиеся в шарфы прохожие. Ледиз энд джентльменз, спешащие к машинам. Подъездам. Магазинам. Etc. Я быстро сгребаю в охапку жмущегося к ледяному железному гаражу черного пса, покрытого инеем, и  обалдеваю (именно это слово, да): на носу и подбородке у него сосульки невероятных размеров – вам и не снилось. Скорей бы в «скворечню».

 

   На кухне тепло: мы сидим в обнимку минут сорок – я и он, в ошейнике (потерялся? Выгнали? Похоже на второе, да и губа нижняя с запекшейся кровью),  завернутый в полотенце, – и дрожим. Он – от стресса и холода (еще минут 15 – замерз бы насмерть), я – просто от стресса (в «скворечне»  еще кошка, Агнесса-красавица; «скворечня» чужая). Пес смотрит на меня таким взглядом, что глаза многих людей «отдыхают»: я знаю, о чем говорю. Через какое-то время он в буквальном смысле оттаивает, а сосульки я отламываю: но вот как его такого с колен снимешь? Собачья жизнь v nature! Вечное «Что делать?» и «Кто виноват?». Мне говорят: «Людей лучше пожалей!», и когда спрашиваешь: «За что?» - обычно не понимают, не зная или не желая знать, что на самом деле эти самые «добрые люди» вытворяют с лишенными дара речи – и после этого говорят о какой-то там несправедливости: в общем… все это было бы грустно, если б не так ужасно. 

 

    Не стану утомлять читателя подробностями всех перипетий, какие – шоковая терапия! – свалились на голову мою в одночасье. Про скулёж и туалет собачий, про ветеринарку, деньги и еще много чего. Хочу поговорить о природе человеческой (или чел-овеческой?) жестокости. Об отношении не оправдавших титул «царей природы» (тоже, между прочим, приматов, если кто забыл) к царям природы настоящим. К зверям, да-да. Этакое «Ребятам о  зверятах»: только грустное. Страшно грустное. И по-настоящему страшное – ведь до сих пор полстраны топит и закапывает новорожденных детенышей, не считая это убийством: холодящие кровь истории на каждом шагу, и даже от «милых барышень», удивленно вскидывающих брови: «А что с ними еще делать?». Про стерилизацию ни сном ни духом, похоже: утопить-то оно, конечно, проще. Кому-то. Некоторые вообще в унитаз смывают. На дачках под красивыми яблоньками закапывают: удобрение, опять же, да и ходить далеко не надо…

 

     Как-то на улице я услышала от одного молодого папаши с коляской такое вот: «Да я бы их сам всех перестрелял!» (речь шла о бездомных собаках, лай которых мешал спать его драгоценному чаду; однако регулировать рождаемость таких вот «чад» человек, наконец-то, в состоянии: животное же само себе контрацептив ну никак не купит – его стерилизовать нужно). Я поёжилась, а через какое-то время под окном моей «скворечни» завыла собака, и выла ночь напролет. Днем я не выдержала. Так большой старый пес с рваной раной, в которой кишели уже личинки мух (лето, жара), и которых я выбирала насколько часов, оказался на балконе. А так как выл пес, не переставая (машина сбила: со мной тоже такое однажды случилось – поверьте, это больно), «лучшие друзья человека, соседи», видимо, сходили уже с ума. Я стала искать по знакомым и в интернете адреса приютов, где бы пса поставили на ноги: о, я была уверена, что его вылечат, и он будет жить если не совсем счастливо и долго, то хотя бы нормально доживет собачью свою жизнь: имеет право, собственно говоря! Поэтому когда мы приехали в один из приютов (к черту на кулички, легче, наверное, добраться), то по наивности  своей вздохнула я с облегчением, не обращая внимания на то, что там почему-то не было врача и находилось почему-то всего 2 человека из персонала. «Врач скоро будет, - заверила девица, брезгливо поморщившаяся и чуть ли не отскочившая при виде личинок в собачьей ране. – Сделает операцию».

 

    Это сейчас я понимаю, что пса усыпили сразу же,  как только дверь ворот за нами захлопнулась: таких не держат: не нать! ТАМ по закону джунглей выживает сильнейший – как у Гальего (читать «Белое на черном»): я знаю об этом не понаслышке. «Это мясорубка! - сказала женщина, знающая приютскую подноготную, моей знакомой, пытавшейся недавно пристроить собаку, а потом и мне. – Приюты битком набиты животными, они гибнут…Вы представьте себе – вольеры на улице, в каждом по 15-20 собак; идет борьба не на жизнь, а на смерть. У ослабленных сильные отбирают еду, могут загрызть... А уж домашние-то там вообще…» - она вздохнула: неспроста у нее дома несколько собак и кошек – насмотришься на такое, и не спасти покажется палачеством. А ведь это так просто: не спасти. Всего лишь пройти мимо. Ро(а?)ботоподобно поспешить к своим обывательским делам, которые по сравнению с чьей-то жизнью, да и по сути своей, в основном, делишки. Увы-увы: многие говорят мне о каком-то великодушии, а сами стыдливо отводят глаза, когда я прошу помочь с собакой. Кое-кто «пошутил», предложив отдать ее на мясо корейцам. Я невольно разглядываю людей на предмет доброты-великодушия-и-черт-его-знает-еще-чего: «А этот смог бы?… А эта?…» - в метро, на концерте, да где угодно: круг сужается. Меняется тон.

 

     На самом деле, в хорошие частные приюты (и без того переполненные, особенно зимой) зверей берут только на освободившиеся места. Муниципальными  же приютами занимаются не зооорганизации, а люди со стороны: врачей там нет, и животные гибнут (меня проинформировали, что хуже всего дело обстоит в Северном округе Москвы) – главное для чиновников, чтобы бездомных животных было как можно меньше, а уж какими способами… Я это к чему: нормальные люди, работающие в приютах, делают, конечно, что могут – но могут, увы, они очень мало: отсутствие денег-денег-денег-денег..., поэтому, «пристроив» кого-то в приют, не спешите вздыхать с облегчением: вы не знаете, какая участь ждет зверя. Хотелось бы верить, что если уж смерть по неестественному «естественному отбору», то уж не виварий: кстати, когда я об этом заговорила, несколько человек  уточнили у меня как бы между прочим: «А что такое виварий?» И неглупые вроде люди!… В САНИТАРНЫХ ПРАВИЛАХ ПО УСТРОЙСТВУ, ОБОРУДОВАНИЮ И СОДЕРЖАНИЮ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-БИОЛОГИЧЕСКИХ КЛИНИК (ВИВАРИЕВ) в пункте 4.1. читаем: «Пополнение   клиники   (вивария)   животными   и   птицей производится из специализированных  питомников,  благополучных  по    инфекционным заболеваниям.        Приобретение животных  и  птиц  в  других  государственных   и    кооперативных организациях  допускается при отсутствии возможности    закупки их в специализированных питомниках.  В  отдельных  случаях    допускается покупка   собак   от   частных   лиц   с   соблюдением ветеринарно-санитарных правил». Вопросы есть?

 

     Опытам над несчастными созданиями в виварии нет числа: и хронические, и острые (знаете про такие? Цитирую Приложение N 8: ПРАВИЛА ГУМАННОГО ОБРАЩЕНИЯ С ЛАБОРАТОРНЫМИ ЖИВОТНЫМИ. «При окончании острого опыта,  если  он  заканчивается  гибелью животного, экспериментатор  обязан умертвить животное до окончания  действия анестезирующего вещества»), и…, и… И-и-и… Советую зайти, например, на сайт Центра защиты прав животных «Вита» - www.vita.org.ru - снять пелену с глаз: «Подопытных животных обжигают, ошпаривают, отравляют и замаривают голодом…. На них испытывают не только лекарства, но и косметику, строительные и упаковочные материалы, новые соединения, получаемые промышленностью». С кроликами, если не знаете, поступают так: обездвиженному животному наносят на роговицу испытуемое вещество – ЛЮБОЕ (бесчеловечная боль во имя человечества прекращается только с гибелью глаза): этот садизм называется «промышленный тест Драйза». Страшным типом был и Декарт с идиотичной философией, объявляющей животных «не имеющими души», а потому не способными испытывать боль: опыты, опыты, опыты, от которых одно только и избавление – Госпожа с косой… Но, господа, век-то уже не XVII-й – да и тысячелетие новое, не пора бы и честь знать?… Однако вся биоэтика катится к чертовой матери: по данным ЕС, 65% животных гибнет от медицинских (?) исследований, и армия тех же физиологов ничем не отличается от нацистских врачей, упражнявшихся над людьми науки для. Плевать они хотели на Гюго («Вивисекция – буквально «резать по живому» - преступление»), Дарвина, Шоу… «Хочется верить, что наступит время, когда мир будет снова смотреть на современную вивисекцию во имя науки, как он смотрит сейчас на сжигание людей на костре во имя религии», - писал Х. Байнджлоу. «Ну да, а как же с наукой быть? С лекарствами?» – спросят иные умники, об альтернативных трехмерных моделях, компьютерных программах, опытах над одноклеточными организмами, бактериями, культурами клеток и проч.  не ведающие. А так: эти методы (активно внедряемые и прижившиеся на Западе) более дешевы, эффективны, и позволяют выявить токсичность препаратов на более глубоком – клеточном и иногда субклеточном – уровне: студенты-медики очень часто  отказываются проводить опыты над животными, «забивая» на желанное «зачтено» и даже покидая институт по этическим соображениям. Зачем убивать крысу только для того, чтобы показать аудитории какой-нибудь фагоцитоз в клетках печени, демонстрировать, как легкие и сердце собаки реагируют на химические вещества, а потом собаку убивать, или подвергать вивисекции лягушку при изучении зоологии позвоночных? Великое множество западных ученых уверены: НЕЗАЧЕМ, а «немытая Россия» - одна из самых жестоких стран по обращению как с людьми, принадлежащими к классам  «отработанного» или «невыгодного» биоматериала: инвалидам, старикам и просто больным, так и с животными (после, наверное, Узбекистана, где, по рассказам очевидцев, ни одной собаки-кошки на улице не увидишь: забить беззащитное создание камнями, замучить считается там чуть ли не хорошим тоном, поверьте на слово) – продолжает гнуть свою инквизиторскую политику.

 

     Глава Всемирного общества защиты животных WSPA Петер Дэвиес направил нашим чиновникам просьбу принять закон в защиту животных от жестокого обращения: 245-я ст. Уголовного кодекса почти не действует, никто словно не знает о ее существовании… Собаку в Псковской провинции (вот она, деревня, на дух которой «вся надежда»!) распиливают бензопилой живодёры, дело на которых закрывается… «за отсутствием состава преступления»! Вместе с тем в зоомагазинах появляются колье-ошейники от $200: это модно, это престижно – породистая собака в кристаллах от Swarovski на руках у какой-нибудь дамочки, не ведающей, каким еще способом заявить о своем «выше среднего» социальном статусе: «Собачья жизнь больше не синоним тяжкой доли, а символ благополучия и престижа», - натыкаюсь на новость в Интернете («Пятый канал»). Но это уже бизнес, и остается только руками разводить: одних убивают, на других золотые ошейники надевают – странные люди приматы, не правда ли? Жестокие и циничные - без границ...

 

…Видеозаписи иных опытов не шокируют только садиста: «тесты» на вдыхание паров, когда животных помещают в камеры, накачанные сами понимаете какими испарениями; на моющие средства (участь крыс и морских свинок из-за неспособности к рвоте: им вводят огромную дозу всей этой дряни и тупо ждут, пока те не сдохнут); да на те же духи – целый литр вводят в желудок несчастного – не хотите побыть на его месте?... По информации Центра «Вита», самые жестокие опыты проводит Procter&Gamble (косметика, парфюмерия, бытовая химия), Yams и Eukanuba (и это-то корма для домашних животных!). Однако сотни компаний уже перешли на гуманные – то бишь действительно человеческие, как-никак «Век Гуманизма» (?) - способы тестирования препаратов, и отличная косметика Green Mama, по-моему, очень неплохой пример. Значок кролика в круге на упаковке продукта – «Animal friendly», «Not tested on animals» («Не тестировано на животных»)… Сколько я искала этого самого кролика в отделе бытовой химии ближайшего супермаркета! Ни одного не нашла… Понимаете? Ни од-но-го. (Про пытки «сельскохозяйственных» животных, которые ни сном ни духом, что они «сельскохозяйственные»,  вообще молчу, потому как об этом имеет моральное право говорить только вегетарианец).

 

   Отточие…

 

    А предрождественский пес жив-здоров: ошейник же его старый я выбросила… Осталось только окончательно пристроить. Только вот не в «хорошие руки»  перекупщиков на Птичьем в Марьино или каких-нибудь других «добрых бабушек» у метро: зайдите в ЖЖ - ссылка  http://www.livejournal.com/users/sertoun/280519.html?view=2296775#t2296775 -  и почитайте, цитирую: «Что делать, чтобы прекратить этот беспредел? Я пока не нашла ответа… хочу предупредить хозяев животных… НЕ ОТДАВАЙТЕ ИХ С ДОПЛАТОЙ ПРОДАВЦАМ НА ПТИЧКЕ!!! Если сомневаетесь, сходите в этот страшный лес, рядом с Птичкой, посетите КЛАДБИЩЕ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ, убедитесь».

 

     Впрочем, чему удивляться? Равнодушие двуногих прямоходящих – да если б только оно! – проходит сквозь стены. И самое … (далее некое прилагательное), что исходит оно, равнодушие это, от людей вроде бы неплохих (премиленькое определение, кстати сказать: так вроде бы или неплохих?), и даже тех, кого склонен ты был называть если не высокопарным «друг», то почти так, и здесь «почти» – не так уж мало.  К чему клоню: «дога»-то моего многострадального мне молча вернули, будто вещь, через неделю после отправки на новое житье-бытье, мотивируя возврат тем, что псина де «поет», лишь только новый хозяин открывает крышку фортепиано: музыкальная больно живность оказалась, звук на звук наслаивается, никакой возможности бацать того же Шуберта – а то, что с кинологом позаниматься можно, и в несколько дней проблемку решить, в голову не приходит, да и зачем возиться-то? В общем, велика мудрррость наррродная «Век живи – век учись» - «Thanks a lot!»: дама сдавала в багаж… и не маленькую собачонку…

 

     В такую погоду, когда пес снова оказался в моей-не-моей «скворечне», собак, ей-ей, на улицу не выгоняют (по идее, их и не должны выгонять). Ан нет, а по сему - минус один мозг. «А ты его выпусти, выпусти!» - участливо шептала потом в телефонную трубку вторая 0,5 – она же «подруга дней суровых» - одного безвестного писателя, и я сорвалась, чего не люблю, а после того, как нажала на кнопку мобильного, прерывающую чей бы то ни было голос, вдруг неприятно-быстро застучал мой «мотор», который хоть и пламенный, но все ж не вместо сердца обычного. И еще.  Еще минус один мозг. 

 

    Не удаленная с первого числа @-чьего года ироничная СМС-ка, – «Ne bydite spjashjyu sobaky I beregite pjatki !» - присланная знакомой (умной яркой женщиной, каких бабье обычно ненавидит, а мужичье в глубине души побаивается), действия не возымела: «спящая» собака была-таки разбужена, и пяток я не уберегла…

 

   Распаляться о природе человеческой/чел-овеческой жестокости можно бесконечно, а потому неплохо бы почитать фроммовскую «Анатомию человеческой деструктивности», которая может оказаться вовсе не бесполезной в понимании психологии людского сословия (как, впрочем, и «Искусство любить» того же Эриха Фромма: небезынтересно рассмотреть два будто б «антонима» - жестокость и любовь, которые порой оказываются, увы, неизлечимо больными «синонимами», если не сиамскими близнецами). А потому - напоследок - лишь маленькая деталь, штрих к портрету примата очередного тысячелетия. Пытаясь пристроить пса, я говорила по телефону с девушкой, поведавшей мне премилую историю: давным-давно ей нужно было раздать новорожденных щенков, и ее мать, позвонившая в некое общество защиты животных, испытала шок, когда на другом конце провода ее удивленно-невозмутимо спросили: «А чего ж вы их не утопили?». Не утопили, да-с. Так бывает. И роботособаки, изобретенные хитроумными японцами, тоже. Случаются. Там, в Стране Восходящего Солнца, размышляют теперь об этике по отношению к этим механическим игрушкам: считать ли их живыми существами, или?… Да и топить не надо, пока вроде не плодятся – не размножаются в отличие  от людей, от перенаселения которыми планетка наша захлебывается, а потому испытывает тошноту в виде цунами: да останется это некрасивой метафорой.  ЧуднЫ-Ы дела твои, господи! Бабочка, вылетающая из поздравительной открытки, когда вы раскрываете конверт… Январь, минус тридцать, и – бабочка: во сколько раз крылышки сложенные бяк-бяк-бяк-бяк, сколько взмахов, на сколько часов? А «Millionaire guide» - иллюстрированный журнал, с неделю валявшийся на моем столе, в картинки – сказки для взрослых! - которого окунулась я случайно, чтобы отвлечься от не самой занимательной на свете работы, - снова влил в меня дозу циничного своего яда: сколько жестокости на этой шикарной бумаге - опять и снова, и ныне и присно, и во веки… Но к черту. К черту «аминь», когда  «…роскошный мех для тепла и удовольствия и даже для подтверждения состоятельности…», «…мы создаем не шубы, а скорее платья из меха…»; «…экзотические страны привлекают охотников почти полной свободой действий… вы не должны отчитываться за свои действия «Гринпису»…», «…облава – самый престижный вид охоты…»… И - кожа ската: действительно великолепно смотрящийся ремешок откутюренных часов с бриллиантами;  и - рестораны, привлекающие гостей фантазийными рецептами всевозможных… кстати, о всевозможных: когда я покупала в мясном отделе очередную порцию фарша для  собаки, то словила себя на мысли, что во всех этих лотках и лоточках легко могла бы лежать и человечина, да-с: был бы спрос… Сладковатая, говорят… «Папа, кто это?» - ребенок лет пяти теребит отца, указывая пальцем на мерзнущих под стеклом молочных поросят: представьте на миг в таком ракурсе каких-нибудь Ванюшу с Танюшей, произведенных суррогатной мамочкой специально для убоя («Только для гурманов!» - завлекала бы рекламка). – «Поросята», - мужчина явно в растерянности. – «А почему они такие?… Почему?» - «Они спят. Им хорошо», - он отводит сына в сторону, а я вспоминаю рассказ своей знакомой, пожившей какое-то время в Англии. Так вот, там киндеры долго-долго, чуть ли лет не до 14-ти, думают, будто такие штуки, как «говядина» и «свинина» - всего лишь продукт в вакуумной упаковке: свинья и корова отдыхают, при чем здесь свинья и корова? Я долго не могла в это поверить, но меня убедили: «Да-да, - уверяла она. – Так оно и есть! Это чтобы не травмировать детскую психику». Гуманность по-европейски, черный английский ю–мор... А недавно, увидев в метро печальную диву в пышной меховой шубе, я вдруг подумала, что все ее проблемы (любовь, к примеру, несчастная, или, там, отсутствие денег на что-то, или, может, даже интереса к жизни) - полный нуль, банальное НИЧТО в  сравнении с болью тех, кто благодаря железной руке «царя природы» (не синоним ли архетипичного «князя мира сего», растворенного в бесконечном множестве лиц?) рожден для того, чтобы быть убитым – обычно очень жестоко - во имя избежания недостатка белков животного происхождения в молодом растущем организме герлицы, плачущей, быть может, ночью, над опусами поэтов Серебряного века, и уплетающей с утра, перед выходом «в люди», бифштекс.

    Потом оглядываю себя: м-да, и кепочка-то кожаная... Классная кепочка, да… И дубленка тоже. И сумка. И сапожки-то из чьей-то натуральной... Живого места на ком-то не оставили, чтоб тепло мне в минус тридцать зимой этой было. И в холодильнике… в вакуумной упаковке… при чем здесь свинья и корова? Черный российский ю–мор…

 

    В общем, Человечество мое, паршивы наши с тобой дела... Но я, знаешь ли, не призываю тебя изменить мир, а только Себя: не проходи, глупое, хоть мимо Года  Собаки, будь добро. Помнишь ли Уэльбека, писавшего, что без искусства мир проживет, а без доброты – нет? А Цветаеву с ее «Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач и священник нужнее поэта, потому что они у смертного одра, а не мы». И еще, ее же, единственно оправдывающее появление моего увы, абсолютно non-fiction*ского текста:  «Зная бoльшее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет. Только с таких, как я, на Страшном суде совести и спросится. Но если есть Страшный суд слoва — на нем я чиста».

 

   Напрасные слова (?)

 

 

Январь 2006

 

 

 

PS

 

КАРТОТЕКА ПОТЕРЯВШИХСЯ И НАЙДЕННЫХ ЖИВОТНЫХ:

Телефон в Москве 759-7360 и 995-7840

 

 

Летать и ползать: Каждый получает такую Марину Палей, какую заслуживает [21 Oct 2006|04:42am]

© Наталья Рубанова. Все права сохранены.

http://www.newtimes.ru/artical.asp?n=3154&art_id=8116

  22 октября 2006 

http://www.bigbook.ru/articles/detail.php?ID=1606 

 ***

Эссе

 

   Проза Марины Палей переведена на пятнадцать языков; романы и

 

повести входят в финалы престижных российских премий 
(Белкина, Букера, «Большая книга»); работы включены в 
обязательную программу изучения текущей российской 
литературы в России и за рубежом. Совсем скоро в столичном 
издательстве «Время» выйдет новый «конфликтный» роман Палей 
«Клеменс», вошедший в шорт-лист премии «Большая книга».
 
Ее имя гремело в девяностые: «Евгеша и Аннушка», 
«Поминовение», «Кабирия с Обводного канала», «Месторождение 
ветра»… Публикации в толстых журналах, выходивших тогда 
миллионными тиражами. Первая ее книга, «Отделение пропащих», 
вышедшая в 1991-м в «Московском рабочем», оказалась, по 
счастью, и у меня. 
 
Помню: маленький провинциальный книжный. До конца минувшего 
века лет девять. Я тогда студентка музучилища (зреющая для 
предательства нот ради букв). В сумке «Лолита» и журнал 
«Юность». Через какое-то время (вероятно, простояла с 
открытой книгой долго), околдованная прозой-музыкой 
«Поминовения», покупаю бесценные граммы: 1 р. 60 к. Странно: 
разве это можно купить? Взять с собой? Навсегда? Насовсем? 
Перечитывать предложения? Абзацы? Страницы? Всю книгу? 
Удивляться?..
 
И – не удивляться ничему. 
 
Расстраиваться пятнадцать лет спустя из-за того, что 
бесценные граммы исчезли: зачитали, не вернули – да как 
посмели?!
 
«Учеба в ленинградском медицинском институте напрочь 
вытравила из нее слабые зачатки материализма…» – уверяла, 
помнится, аннотация, но в этом не было ровно никакой 
необходимости: войдя в конце двадцатого в узкие двери 
«Поминовения», из Дома сего я уже не выходила. 
 
Ксерокс машинописной страницы. 20 июня 1991 г.: 
«Рекомендация». 
 
«Нечасто приходится писать официальную бумагу с восхищением. 
Рекомендуя Марину Палей в члены Союза писателей, я испытал 
эту редкую удачу. <…> Ее произведения имеют штучную, 
самостоятельную ценность. <…> Уровень исполнения способен 
привести в восторг не только интеллектуала, но даже сноба. 
Уверен, что Ленинградская писательская организация может 
принять Марину Палей в свои ряды не только со спокойной 
душой, но и с гордостью. Александр Мелихов». 
 
А потом, в середине девяностых, несмотря на успех – 
эмиграция. Не только «внутренняя», без который пишущий 
никогда не становится Писателем. Эмиграция, конечно, в 
Королевство Нидерланды. «Принцесса стиля» – а именно этот 
титул получила Марина в 1995-м в Роттердаме – не должна жить 
где-то еще. Но Страна тюльпанов оказалась и родиной Босха: 
адской красоты цветы выросли в ее прозе «европейского 
периода» (романы «Ланч», «Жора Жирняго», «Клеменс» etc.). 
«Мой дар сочится ядом…» – скажет она о себе много позже. Я 
же, листая в московском книжном Long Distance, или 
«Славянский акцент», обиженно не куплю книгу, написанную уже 
за рубежом. Не ведающий границ читательский эгоизм молодости 
не принял тогда «водораздела» синих, красных и белых полосок 
– флагов российского и нидерландского: но лишь на время. 
Очень короткое.
 
Из единственного интервью (для словенской газеты Delo – 
17.08.05, Любляна): 
 
Delo: За вами прочно закреплена слава блистательного 
стилиста…
 
М. П.: Когда слышу о ком-нибудь, что он «стилист», буквально 
впадаю в тоску. На мой взгляд, «стилист» – это всего лишь 
автор, который, как сказал классик, неукоснительно соблюдает 
все пункты художественного договора с читателем. А разве не 
бесстыдно со стороны пишущего эти «пункты» не соблюдать?! Не 
может быть двух литератур – «литературы высокого качества» и 
«просто литературы». Искусство высокосортно по определению. 
Масскультура с чудовищной мощью, эффективно и 
безостановочно, то есть на корню, истребляет в сознании 
читателей само представление о критерии качества. Фраза 
«автор, да еще и стилист» – трагикомична до абсурда. Это все 
равно что вам бы сказали: такой-то является артистом балета 
и, знаете, вдобавок к тому он еще и танцует!
 
А «он» и правда «еще и танцует» – см. Журнальный зал в 
«Русском журнале»: 
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/redkol/paley/paley.html 
 
«Фототеатр» и дизайнерские работы Марины Палей завораживают. 
Щелчок «мышью» – и вот вас пристально, несколько отстраненно 
разглядывает кинодива в стиле 60-х ушедшего века. Впрочем, 
это лишь одна из масок. Так, вероятно, бывает, когда поэт 
является еще и актером, причем оболочка поэта-актера 
буквально набита разнообразными сущностями. Набита плотно, 
как икрой! Эти роли-икринки-субличности, безостановочно 
множась, готовы взорвать бренный телесный футляр. И что с 
того, если очень многие из них вовсе не предназначены по 
природе своей для реализации в слове?
 
Но, похоже, для «реализации в слове» предназначены как раз 
иные критики, кормящиеся творчеством писателя. Кормящиеся, 
замечу, удручающе часто с неряшливостью, полной 
безответственностью. «Гибок язык человека; речей для него 
изобильно всяких; поле для слов и сюда и туда беспредельно». 
И даже лестное сравнение с Набоковым вышло Марине Палей 
боком: ее тут же сослали «в тень» последнего. А поставили 
этих двух писателей в один «ряд», разумеется, по причине 
нахождения их физических субстанций вне метрополии и 
«стилистического щегольства». Да уж: воистину значимые 
признаки для методологии критического анализа! Но у 
Владимира Набокова и Марины Палей действительно есть как 
минимум один безусловный, перевешивающий любые прочие общий 
родовой признак – пожизненно-стойкое, целенаправленное и 
неукоснительное рыцарское противоборство, мощное 
интеллектуальное и эстетическое противостояние любой 
модификации свинства и пошлости. «В жизни как она есть». В 
литературе. В сферах мысли и чувства как таковых. 
 
А что же «Клеменс»? Названный критиками элементарной школы 
«гомоэротичным», роман этот вызывает множество толков и 
споров неспроста. Искрометный шедевр мысли и стиля a priori 
не может быть втиснут в нишу так называемой гомосексуальной 
литературы: угол обзора, широта охвата, точка отсчета у 
автора таковы, что изначально не подлежат классификации «по 
житейскому принципу». А раздражает он лишь тех, кто увидел 
себя наконец в истинном зеркале. Перефразируя же Тимоти 
Лири, можно сказать: каждый получает такую Марину Палей, 
какую заслуживает. Смеясь над трусостью и убожеством 
обывателей, она бесит именно рожденных ползать. С умеющими 
же летать – летает!         

 

 

 

ЗНАКОМЬТЕСЬ: KLEMENS – VERITE TOUTE NUE* [21 Oct 2006|04:26am]

© Наталья Рубанова. Все права сохранены.

http://www.litrossia.ru/article.php?article=846

Свежий номер : №42. 20.10.2006

ЗНАКОМЬТЕСЬ: KLEMENS – VERITE TOUTE NUE1

     
     Из всего финального 15-книжия премии «Большая книга» именно «провокативный арт-роман именитой эмигрантки» (как СМИ форматируют «Клеменса» и его автора) вызывает наибольший накал разнородных, полярных, зачастую скандальных реакций. Однако Марина Палей комментарии игнорирует, интервью по-прежнему не даёт – и была бы, видимо, удивлена, если б её спросили, почему она отсутствует в тусовочном литпроцессе. (Да и кто бы сумел у неё это узнать? Автор «Клеменса» высоко ценит свою уединённость.)
     Это стремление писателя к «королевской роскоши уединения» – и одновременно (что взаимосвязанно) яростный экзистенциальный мятеж, открытый бунт против «тотальной деспотии физического мира» – чётко определяет его позицию как естественно живущего вне салонно-корпоративных «норм литературного поведения».
     Итак, бунт. Беспощадный и при этом предельно осмысленный (Марина Палей, обладая естественно-научным образованием, имеет для своего инсургентства дополнительную основу) – эту самобытную «дерзкую нестандартность» писательского мироощущения адекватный читатель мог разглядеть уже в самых первых её работах.
     Однако изрядная часть зоилов, добывающих горестный свой корм неряшливыми журнально-газетными репризами, увы, не относится к адекватной читательской аудитории. Нарядно оттеняя своими пролеткультовскими «откликами» сияние мысли и блеск стиля, присущие Марине Палей, они были – как электрическим током – поражены появлением «новой Палей», «Палей европейского периода». Дерзкое, блистательное, плодотворное обновление «неподотчётного» автора (в их глазах, разумеется, «гибель») они связали со сменой пространственных координат: в 1995 году Марина покинула «страну происхождения» и, рассмотрев множество стран, назначила своим домом Королевство Нидерландов.
     Ан нет, господа фенологи/филологи: не потому происходит ветер, что деревья качаются. Марина Палей вовсе не потому «другая», что живёт в другой стране. Снимите очки-велосипед: «инакость» этого автора была – несмотря на внешне «традиционную», «классическую» канву – видна внимательному читателю уже в первой повести – «Поминовение». А затем, ещё отчётливей, и в повести «Евгеша и Аннушка». Именно эта дебютная публикация – в журнале «Знамя» – принесла писателю известность и признание шестнадцать лет назад.
     За последние шесть лет тексты Марины Палей трижды входили в финалы престижных российских премий: Букера, И. П. Белкина, Большой книги. За последние шесть лет российские издатели не выпустили в свет ни одной её книги.
     Но вот звёзды встали наконец правильно. Издательство «Время», одно из ведущих издательств столицы, выпускает в люди этого неспокойного пришельца: будоражащего, ускользающего даже от взаимоисключающих определений. Знакомьтесь: «Клеменс» – воплощённая загадка. Русско-европейский роман XXI века.
     
     Один из последних романов Марины Палей, названный критиками элементарной школы «гомоэротичным», вызывает множество толков и споров, и неспроста. Искромётный шедевр мысли и стиля a priori не может быть втиснут в нишу так называемой гомосексуальной литературы: угол обзора, широта охвата, точка отсчёта у автора таковы, что изначально не подлежат классификации «по житейскому принципу».
     «Клеменс» – verite toute nue чистейший образец, – роман о варварстве высших приматов, их перверзном и уродливом «гуманизме», слепоглухоте как врождённом их свойстве. Автор работает с более чем широким захватом: он вызывает на бой метафизическое зло как таковое (basso ostinato2 всего живого и сущего) – на бой такой же открытый, бесстрашный – и в то же время бесспорно красивый – как тот, на который Ланцелот вызывал Дракона.
     «Мизантропия»3 Марины Палей, соприродная таковой Свифта (Камю, Селина, Сартра, Мисимы, Лермонтова, Бунина, Набокова, Бродского, Уэльбека, Бегбедера – уф! ряд безразмерен – ибо спрашивается: а кто не?), – более чем закономерна, ибо являет собой не что иное как завидно здоровую, абсолютно адекватную – единственно возможную реакцию на обречённость человека «в мире взаимного пожирания» (который она, с исчерпывающей «голографической наглядностью», предъявила ошарашенному читателю в романе «Ланч»).
     «Мои родители внушают мне жалость, ужас и отвращение… (признаётся главный герой, – Н. Р.). Но я! Состою! Из их генов! А это для меня всё равно что состоять из генов крыс, летучих мышей, пауков. Я построен из крысиных генов в каждой своей точке! Это такой ужас – состоять из своих родителей. Понимаешь, Клеменс? Я чувствую, что сочусь трупным ядом…».
     Настоящий художник не может не быть «мизантропом»: именно «мизантропия» резко и необратимо выпихивает его из «объективного генитального и гастрономического рая» (так называемой нормальной жизни) – в «астрономически объективный ад / птиц, где отсутствует кислород».
     
     «Клеменс» – своеобразный гипертекст, в котором Марина Палей с бесстрастием анатома, физиолога, психолога и ювелира корпит над бесценным «препаратом», называя проклятые русские вопросы «совершенно пустопорожними», закономерно провоцирующими у героя механизм отчуждения. Введением в центральную часть романа (IN BETWEEN: IN THE MIDDLE OF NOWHERE – название переводится с английского как нечто среднее между «Чёрт знает где» и «Нигде») трёх «посторонних» судеб-монологов, автор обогащает объём и конфигурацию сюжета – при том дополнительно укрепляя «опорно-несущие конструкции» главной идеи. В этом грандиозном здании функция таких «опор» отведена Империи алкоголиков, голоштанников, рабов и воров – «азиопскому» миру в целом – как наиболее наглядному – наиболее оголённому примеру экзистенциальной чуждости человека человеку. « <…> Будь глух и нем. / Даже зная язык, не говори на нём. / Старайся не выделяться – в профиль, анфас; порой / просто не мой лица. И когда пилой / режут горло собаке, не морщься…»
     Три вставные новеллы – три женские истории, формирующие совокупно роман в романе, – не что иное как убийственный показ безнадёжного уродства и животной ограниченности так называемых «простых людей» – пресловутой «соли земли», небезуспешно разъедающей более сложную «молекулярную структуру»: «Кровь моя холодна, / холод её лютей / реки, промёрзшей до дна. / Я не люблю людей».
     А ещё это роман о любви: абсолютной. Точнее сказать: именно о любви. Включая, разумеется, и обратное ей чувство – к уродливой «реальности» (чувство, которое любовь к красоте собой оттеняет и на порядки усиливает) – ave, ненависть, – однояйцовый, сиамский близнец любви.
     Ведь точкой отсчёта, «золотым эталоном» мира является любовь. Ради этого чувства весь роман, собственно говоря, и затевался. Роман точный, изящный, магнетизирующий своим лёгким, победительным, чемпионским профессионализмом – и в то же время непоправимо потусторонний – словно лужинский ход конём «от липы до столба»... Роман артистичный в каждом своём атоме. Бесящий рождённых ползать.
     
     Марина Палей мощно атакует «Карфаген лжи». Сначала, с бесстрашной изобретательностью разведчика, автор проникает-просачивается-проскальзывает в любую, какую считает стратегически важной, точку варварско-живодёрской «цивилизации»… Шаг за шагом исследует писатель многолабиринтные структуры хищного здания-организма, обрекающего личность на неизбывное одиночество. И вот уже штурмует проклятый «Карфаген» боевыми колесницами своего беспощадного словаря. Причём автор ведёт Отсчёт Кошмара не от казусов новейшей истории, но именно что от Сотворения мира; ещё точнее – от Первичного замысла. Палей обрисовывает животную сущность Homo такой, как её видит (знает, чувствует, обоняет). Ценно, что она не оперирует таким понятием как «отдельно взятая страна», заходя в своём трансцендентном понимании человеческой и внечеловечной природы так далеко, насколько возможно: до отпущенного личности предела.
     
     Один из критиков назвал «Клеменс» неприятным романом. (А «приятно» ли набоковское «Отчаяние»? А «В садах других возможностей» Петрушевской?)
     Итак, неприятный роман. Каков, однако, класс анализа, блеск мысли, зоркость профессионального навыка! Конфуз лишь в том, что обозреватель преподнёс читателю, ждущему от него «аналитического слова», термин, который с равным успехом применим в доверительной беседе (по поводу гарнизонных офицеров) между «дамой просто приятной» и «дамой приятной во всех отношениях».
     А между тем критик и должен-то всего ничего: определить, насколько художественная задача осуществлена средствами художественного выражения. На примере «Клеменса» – текста, который, видимо, может «смутить» поневоле моногамную домохозяйку («А под одеждой они всё равно голые!»), либо уж изнурённого пубертацией подростка, ярче яркого видно: набившие оскомину разговоры о том, что-де писатель (the Homo Writing) гибнет без страны своего языка, – затхлый, заплесневелый блеф. Притом сугубо местного (уездного), российского производства. (Полезно, кстати, было бы выяснить, о каком именно «родном языке» идёт речь: российского гопника, хама, вахлака, люмпена, питекантропа.)
     Хотелось бы так написать, но увы. Упомянутый блеф-миф, трогательно-заскорузлая и незамысловатая «деза», рассчитанная исключительно на тех, кто изолирован от мира людей, чрезвычайно живуча. («Тараканы» в головах обитателей такого гетто баснословно стойки – даже кипятком живой жизни и живой истории этих насекомых не вываришь: они намертво срослись с веществом мозга.) Персонажи Марины Палей говорят на своём русском, живут в своём пространстве. Безвоздушная же «обыденщины жуть» (не без неё ли мигрант-писатель «умирает»?) не выжигается сама по себе и калёным железом – что-что, а подноготную «нашенскую» автор видит насквозь (такое при всём желании не забывается).
     Кстати, ещё в 98-м Сергей Боровиков заметил: «При всей насыщенности текста бытом персонажи Палей существуют почти в асоциальном пространстве. В тех категориях, в каких она воспринимает устройство жизни, нет места государству и его институтам, политическому режиму и т.д. <…> Палей экзистенциальна, как никто в современной русской прозе, экзистенциальна в квадрате».
     
     Бунт против пресловутого «Карфагена лжи», Мирового зла в его конкретных проявлениях, и составляет размышления одного из двух главных героев, переводчика Майка. В частности, интересны моменты, касающиеся его рассуждений о сфере собственной деятельности – литературы: «Речевая характеристика героя. Он, разумеется, обязан говорить самыми простыми синтаксическими конструкциями. Но не для того (как легковерно полагают некоторые), чтоб лучше дошло до дурака-читателя, – а для того, чтобы дурак-читатель словил дополнительный кайф от своего превосходства над дураком-автором»).
     Отлично понимая, что его идеал напрочь выпадает из регистра окружающей «легитимности», Майк припечатывает «легитимный идеал», присущий звероватым своим компатриотам: «И вот тут, Клеменс, мы вплотную подходим к одной из главных характеристик народного любимца-душегуба: строго говоря, он должен быть и не душегуб вовсе, а растяпа, пофигист, неприкаянный, недотёпа – ну, замочит кого по рассеянности, так потом же сам так сладко-сладко каяться будет. Короче говоря, он должен быть блаженный, то есть святой или почти святой, что одно и то же».
     Приливы «мизантропии» – атаки бунта – даны в деталях, взрывающихся на мощном крещендо. «Мизантропия»: единственно возможный ответ миру, в котором антропофилия выглядит, по меньшей мере, перверзией: «Содом и Гоморра… Смрад скотоложества… Свальный грех блаженного коллективизма… В стране бесстыжих греха нет (цитата). В мире скотов процвесть может лишь скот (самоцитата)». И дальше по тексту: «За что меня наказали чужеродностью? За что, Господи, так жестоко обрекли меня на тканевую несовместимость с миром, от которой гибнет любое существо? (Ну, это, конечно, если не подавить, не убить в нём волю.)» – вопрошает пустоту Майк.
     
     Несоприродность и несопричастность «норме» происходит у Майка ещё и из-за его природного дара любить. Автор намеренно сосредотачивается на любви однополой (точней, на любви вне пола). И делает это для того, чтобы очистить отношения двоих от всего наносного – репродуктивного, тупого, животного, «мясо-молочного». Чтобы показать в конце концов любовь ради любви. Любовь любви. (Цветаевскую «стопудовую дань пустяковине: полу» М. Палей ликвидирует.)
     Майк называет своего Клеменса – квартиранта-германца («тевтонца») – пришельцем и даже не причисляет «к породе людей». Само струение сигаретного дыма (т.е. струение дыма именно его сигареты) имеет для Майка собственный звук, крайне важный – на диктофонной записи он слышит, как «вот здесь он глубоко затягивается» – и считает это самым ценным местом плёнки. Майку кажется, будто Клеменс окутан некой дымкой, а в лежащем на полу листе бумаги «видит» письмо, однако при ближайшем рассмотрении лист оказывается пуст – как пуста, надо полагать, оказывается и жизнь Майка после поездки в Германию (якобы для лекций; на самом же деле затем лишь, чтоб увидеть пришельца – притом добиться этого всеми кривдами, ибо для Майка, в его табуированной ситуации, общепринятой «правды» не существует).
     Однако уже в Германии его по-настоящему накрывает: если жестокое – то что? разочарование? Если страшная – то что? трагедия? Если ужасная – то что? мука? Если… то что? что? что?.. Бессильное лицемерие слов, будто бы объясняющих реальность, их тотальная самодискредитация на примере полярных медицинских определений, раскрывающих, что всё, отличающее Клеменса от прочих людей, – всё то мучительно-неизъяснимое, колдовское, что составляет притягательную и ускользающую, «нездешнюю» его сущность, – всего лишь болезнь. Исходя из такой логики, «нездоров», в первую очередь, Майк. И вот, кстати сказать, характерные жалобы пациента: «Мне каждый звук терзает слух, / и каждый луч глазам несносен…».
     И в сознании, в душе Майка вспыхивает мятеж против беспомощной, приспособленческой лжи понятий (и, как следствие, слов), ведь на так называемый кон ставится чудо чувства. Однако чуда не происходит. А самое страшное, что произносит это слово (аутизм) не кто иной, как сам Клеменс, что во многом разрушает его образ «нездешнего»… Он словно бы совершает предательство, неожиданно оказываясь на стороне ненавистной Майку «цивилизации». Майк окончательно осознаёт невозможность установления связи с другой человеческой душой. С мечтой. С ребёнком в зеркале, наконец. Что ему делать?
     Возвратившись в Петербург, он отправляется в Публичную библиотеку, где денно-нощно читает труды, посвящённые заболеванию (?) Клеменса. «Ужели слово найдено?» – ан нет: люди, думающие, будто могут «одомашнить», приспособить под себя любые понятия, оказываются на поверку абсолютными невеждами.
     Итак, Майк с болезненной ясностью ощущает экзистенциальную чуждость человека человеку, что приводит его к глобальной внутренней катастрофе. Однако если вспомнить, что час перед рассветом – час абсолютно тёмный, то можно заметить и кое-что ещё. Роман, кадансируя на самом чёрном предрассветном часе, будто повисает в замкнутом пространстве, которое заполнили газом, и тот, при первой же зажжённой спичке, взорвётся. И хоть «спичка» эта – сам Майк, писатель не обещает читателю «свет» в конце тоннеля.
     
     Игра контрастов на грани дозволенного – пожалуй, один из основных приёмов писателя, чьему стилевому феномену «адвокаты» не требуются; поражает щедрость и абсолютная непредсказуемость её парадоксальных ассоциаций – молниевидных и «безынерционных» при смене траекторий: «Ещё он вспомнил о статье по биохимии, которую переводил как-то для одного научного журнала, и там, вскользь, говорилось, что запах жасмина – да-да, именно жасмина – ясно ощущаемый и сейчас, даже за оградой парка, – что запах жасмина и запах фекалий, собственно говоря, обусловлен комбинацией одних и тех же, сугубо двух гетероциклических соединений: индола и скатола (бета-метилиндола) – вся штука состоит только в различии пропорций; и ещё он подумал, что вот взять, например, то, что он видел сейчас: ничтожный кусочек одной хромосомы перепорхнул по дурацкому недоразумению на другую хромосому, ничтожное, казалось бы, изменение кодировки – ан нет, глядь, и готов даун, – или взять, например, государственные флаги – российский и нидерландский – всего-то и различий в расположении белой полоски – а каковы последствия!»
     «Натуралистические» же картины осуществляют, например, «нуль-транспортировку» (мгновенный перенос) читателя в фашистский концлагерь – в блаженный сон «про игрушки по факсу» – в гоголевско-кафкианский кошмар гражданской казни – в рай разделённой мечты.
     Однако вопросов «кто виноват» и «что делать» автор, разумеется, не задаёт, ибо на этом сверхвысоком уровне искусства литература, конечно, не занимается оплакиванием судьбы обездоленного человека или проклятиями в адрес власть имущих. Она обращена к тем тайным глубинам человеческой души, где проходят тени других миров, как тени безымянных и беззвучных кораблей.
     
     Забавно, что «Клеменс» в мелькнувшей где-то газетной репризе был назван блестящим романом… «молодой, никому не известной писательницы». Оставим на профессиональной совести литобозревателей их неосведомлённость в предмете, ибо Марина Палей является неотъемлемой частью русской литературы уже шестнадцать напряжённых лет. Насчёт же молодости автора…
     Те, кто Палей читал, сочтут подобное определение предельно точным. Не может не ошеломлять способность писателя разбиваться в кровь с каждым своим текстом – и с каждым своим текстом, словно с морской волной, – воскресать. По-детски притом радуясь сверкающему, плодотворному обновлению. Как точно определил когда-то Сергей Боровиков, «в том, что Марина Палей не желает быть предсказуемой, – залог её силы».
     Из этих завидных свойств писателя родился и новый роман – «Клеменс».
     
     
     
     1Букв. «голая правда» (франц.)
     2Т.н. упорный бас; вариации, построенные на сплошном повторении одного и того же мелодического оборота в басу.
     3 Мизантропия – термин из арсенала социальной этики и медицины – к методологии литературной критики отношения не имеет.
     

"Возможность Уэльбека" [21 Oct 2006|01:15am]


http://magazines.russ.ru/october/2006/7/ru11.html

 © Наталья Рубанова. Все права сохранены.



– Что там у вас происходит во Франции?

– Да ничего почти не происходит.

Из беседы с Мишелем Уэльбеком

Ранней весной этого года столицу посетил Мишель Уэльбек. Литературная жизнь Москвы на короткое мгновение – а именно неделю (столько продлился визит писателя) – дрогнула: подобной конкуренции не выдержал ни один отечественный автор из тех, что обычно выступают по книжным гостиным и клубам.

Уэльбека пригласили встретиться с публикой не где-нибудь, а в большой аудитории Политехнического музея, повидавшей не одно поколение легендарных литераторов. И на этот раз зал был полон.

Встреча, продлившаяся не долее двух часов, наполовину состояла из живого общения с пришедшими читателями, поэтому отобразить ее в виде художественной стенограммы показалось нам лучшим вариантом из возможных. 

***

…Он не собирается бросать курить, а еще – обожает читать и спать: даже не знает, что из – больше. Он когда-то стал агрономом лишь потому, что не понимал, кем хочет стать на самом деле. С годами сие прошло. У “возмутителя мировой общественности”, упакованного в уютные, слегка помятые брюки и джемпер цвета рыжеватой осенней листвы, слабые глаза: вспышки многочисленных фотоаппаратов мешают, и он говорит об этом: фанаты и эсмэишники отступают. А через час ему прощаешь даже то, что он не любит Набокова: “Да, я считаю его манерным. Он нервирует. Я не могу его читать, он меня раздражает очень быстро, ничего не могу поделать…” (скорее всего это происходит оттого, что Уэльбек, как ни парадоксально звучит, решил для себя, будто автору непозволительно издеваться над читателем). Или издевку над собственным творчеством/криэйторством (as you like), впрочем, искреннюю, – тоже прощаешь: “Когда-то я мечтал, чтоб мои книги продавались, искал успеха. Но когда ты заработал достаточно денег, можно и остановиться. Но, увы, это невозможно. Двоякое отношение к…” – впрочем, не писать он уже не может: коготок-то увяз. Он не осчастливливает ответом незнакомку из зала, полюбопытствовавшую, была ли в “жизни звезды” такая женщина, как Валери из “Платформы”: “В ответ на такие вопросы я всегда вру… – улыбается “звезда”, чуть разводя руками. – Но поскольку вы так милы… Не буду отвечать! Впрочем, был прообраз, и я им вдохновился…”.

Уэльбека, приехавшего в Москву (как уже отрапортовали наши СМИ) якобы для того, чтобы на примерах столичных магазинов “изучать классовое расслоение россиян”, – автора текстов, благодаря которым он был “удостоен” судебных исков, – часто оправданно называют пессимистом, одним из самых мрачных писателей Эпохи Цинизма нескончаемой Кали-Юги. Сам же Мишель Уэльбек обозначает себя “активным пессимистом” и зачем-то уверяет нас: “Я не такой уж депрессивный тип! И я довольно часто улыбаюсь. Это происходит безотчетно”. Что же касается российского “классового расслоения”, то у Мишеля Уэльбека “нет четкой методики” для описания этого: “Я не социолог, я только играю в него – однако мне бывает интересно, что же происходит в другой стране: поэтому-то я здесь”.

Пожалуй, именно любопытство и подвигает автора нашумевших романов и – совершенно простых – стихов (которые он, по признанию, “пишет нерегулярно, время от времени”) заниматься тем, что называется встречами с читателями (но это вам не какой-нибудь литвечер, на который вы пришли по необходимости). “Лежа на полу, я смиренно слежу за восходящим солнцем”, – читает он наизусть на ласкающем слух французском; периодически пьет минералку и снова читает, читает, читает стихи… я смотрю на экран, где для меня и таких же, как я, невежд переводят на великий могучий: “Прикосновение женских рук лишено всякого смысла. Однако по-прежнему желанно”, “И так будет продолжаться день за днем до самого конца мира…”. Как верно подметил к месту и ни к месту саркастичный ведущий Евгений Бунимович, чтобы в двадцать-то первом веке слушали твои стихи в большой аудитории Политехнического, надо написать кучу романов. Та-а-ких, знаете ли, романов!.. Да чтобы все “закачались”.

Кстати, о всяком разном: тема секса в прозе г-на Уэльбека периодически не давала покоя то одному, то другому сидящему в зале. “В моих книгах так много секса потому, что “это” – тоже отражение жизни, а отражение жизни – одна из функций романа. Если “это” важно в жизни, “это” должно быть выражено и в литературе”. Однако народ на сем не успокаивается: “Что вы делаете, – язвит Бунимович, читая записку (особенно умиляют его подписи типа “Спасибо, Ольга”), на что каждый раз бурно реагирует, – чтобы привлечь внимание понравившейся вам женщины?” “Не знаю, мне никогда этого не удавалось. Не нашел я методики. Не знаю…” – отвечает честно Уэльбек. Чем будоражит как зал, так и ведущего: “Я думаю, это самое важное признание, которое мог сделать Мишель Уэльбек в России!” – смех сквозь слезы. Но дальше – больше. Кто-то интересуется, часто ли посещают писателя влюбленности, на что тот отвечает: “Народу много, а тема довольно интимная…” – в зале постоянно посмеиваются. В зале комфортно, и даже разговоры о смерти, о которой так часто пишет Уэльбек и которая осталась, пожалуй, его единственным табу (только над ней он еще не смеялся), не вызывают приступа раздражения вопиющей вселенской “несправедливостью”. В вопросах же морали (ничто человеческое не чуждо) он называет себя учеником и верным последователем Шопенгауэра и считает само понятие “мораль” очень даже метафизическим.

Далее следуют псевдопровокации: “Человек – это мерзко? Ничтожно? К кому вы обращаетесь в своих книгах?” “К людям. Пока, – пожимает плечами тот, чье имя навсегда будет связано с запахом скандала. – К любому существу, умеющему читать. Это не шутка. Но я не настолько люблю людей: можно было изобрести чего-нибудь и получше”. А люди не отстают: “Кто вы в вашем “Мире как супермаркете”? Продавец, товар, бренд?” “Я всегда с клиентом себя ассоциировал, – склоняет голову. – Я… в общем… да… Продаюсь в супермаркетах… Стихи, карманное издание такое… И я рад этому”.

Без вопроса о смерти литературы (смерти автора etc.) тоже, как водится, не обходится ни одно “приличное сборище” с писателем в главной роли. “Современная литература умерла?” – допытываются умники. “Современная литература не умерла. Я же есть!” – смеется смиренный автор, а потом слегка озадачивается. Любопытство народа нашего, так полюбившего считать чужие деньги, неистребимо: теперь вот у Уэльбека спрашивают, на что он потратит свой гонорар в миллион евро. “Э-э…” – тянет. Вопрос застает врасплох, и на помощь приходит ведущий: “Мишель же сказал, что будет ходить у нас по магазинам – значит, от гонорара ничего не останется!” Однако у Уэльбека есть более нормальные желания, нежели спускание “бабок” в столичных “шопах”: он хочет построить дом, который соответствовал бы именно его представлениям о доме. Признается, что очень любит архитектуру и, если б не писательская карьера (здесь именно это слово), то непременно стал бы архитектором, хотя… на самом-то деле, положа руку на сердце, не очень уверен: “Не знаю… Моя первая профессия – приходить в издательские дома; меня издатели принимали… И ничего другого я бы придумать не смог. Если б от писательства меня спас статус чиновника, ничего хорошего из этого бы не вышло. Мне повезло. Очень повезло…”.

Потом кто-то с маниакальным любопытством поинтересовался, что все-таки может быть страшнее смерти. “Страдание страшнее смерти, это же совсем просто…” – пожимает плечами Уэльбек и, отвечая еще на какую-то банальность, говорит о том, будто одну нелепую фразу, использованную в новом романе “Возможность острова”, вычитал в женском журнальчике. Вот она: “Жизнь начинается в пятьдесят, а заканчивается в сорок”, – и Уэльбеку хочется довести все до полного абсурда, что он и делает, приподнимая маску, которой вроде бы и нет: “Ох, как бы глупость не сказать…”. Он естествен, это подкупает – быть может, именно поэтому личная жизнь писателя не дает никому покоя. И вот уже кто-то безумно хочет знать, важнее ли для г-на автора “острота чувств или гармония с любимой”, а также “мир внутри себя или гармония в государстве”.

Нетрудно догадаться, что для Уэльбека “частная жизнь гораздо важнее всякой политики; взаимоотношения – самое главное”. А какой-то особо одаренный читатель, не избежавший укола Бунимовича: поинтересовался, почему же роман “Платформа” назван “Платформой”, хотя в тексте этого слова нет? “Как внимательно вас читают!” – смеется ведущий. “Потому что, – спокойно объясняет Уэльбек, – в книге больше всего мне нравится эпизод (за исключением последних страниц, конечно), когда рассказчик видит маленького мальчика, поднимающегося на платформу и не решающегося прыгнуть… Это ведь еще и от поэтической платформы, фантасмагорической…”.

Мировая политика в отношении нашей необъятной страны мало занимает автора; он обходит молчанием вопрос о негативном отношении Запада к России и геополитике: “Я не очень информирован… Я вообще не понимаю, что это за геополитические интересы”… – смех в зале, переходящий в вопрос об успехе. “Поначалу, – говорит Уэльбек, – кажется, что ты только из ТВ вылез. Странно! Все смотрят на тебя как на не знаю что… И тебя нельзя потрогать… Странное ощущение”. Дознание же о писательском отпуске не отличается оригинальностью, как, впрочем, и большинство ответов Уэльбека, что не делает вечер тем не менее ни капли скучным: “Я читаю. Стал недавно водить машину. Приятно поездить по городкам Франции, они очень милы… Много времени играю со своей собакой”…

Под занавес кто-то задает ему вопрос о пресловутой свободе творчества: “Что делать, если другой автор использует тебя в качестве персонажа… как Бегбедер?” “В конце концов к этому привыкаешь и даже перестаешь читать… про Бегбедера я не знал даже!” – удивляется Уэльбек. Что же касается другой “свободы”, то многих занимал вопрос, каким образом роман “Возможность острова” попал к критикам раньше, нежели в продажу. “Понятия не имею, – разводит руками Уэльбек и смеется. – Предательство! Но это не я, не я – точно!”.

А самый последний “интерес” зала был вот каким: “Мишель, что вы думаете о расселении в космосе? Необходимо ли бегство от земных проблем?”. Как оказалось, Мишель, хотя особо о том и не думает, однако относится к сему крайне положительно: “Прекрасная мысль! – восклицает он. – Я бы с удовольствием и сам. Но есть некоторые технические проблемы… Да и скорость света накладывает ограничения… А было бы прекрасно! Хотя… эта проблема сложнее даже проблемы смерти…”.

P.S.

Мсье Уэльбек обещал автографы. Понимая, что просить закорючку у знаменитости по меньшей мере дурной тон, я тем не менее попалась на удочку “разглядеть мэтра поближе”. И разглядела: чудом не задавленная двинувшейся на меня некоей пышной Russian Woman, я в миг оказалась плотно прижатой к столу, за которым уже сидел Уэльбек, и поймала на себе его усталый взгляд. “For Natali” – выводит он на только что купленной мной книге тонким капиллярным стержнем.

“Я живу для того, чтобы Борхес мог писать свои книги”, – это высказывание Борхеса часто цитируют. И, как бы ни был циничен Уэльбек, боюсь, он думает то же самое. Срывает аплодисменты, между прочим!

navigation
[ viewing | most recent entries ]

Advertisement